18 декабря 1995
13354

Людмила Сараскина: Полная биография Александра Солженицына

Я хотел быть памятью. Памятью народа, который постигла большая беда.

А. И. Солженицын


ПРОЛОГ. ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ГОД.

Узел XIII солженицынского "Красного Колеса" кратким конспектом охватывает семнадцать дней ноября 1918 года и открывает четвёртое (предпоследнее) действие эпопеи о русской революции. Оно называется "Наши против своих" - выразительнейшая формула Смуты.

Торжества в Москве с участием Ленина, демонстрации в честь годовщины Октябрьского переворота, капитуляция Германии, окончание мировой войны и начало войны гражданской, Колчак в Сибири, Деникин в Екатеринодаре - вот лишь немногие пункты повествования о ноябрьских неделях. Это уже совсем близко к исходной дате нашей книги - 11 декабря 1918 года.

Сейчас кажется почти невероятным, что всего за полтора месяца до неё в маленькой типографии Сергиева Посада вышел последний из десяти выпусков "Апокалипсиса нашего времени", периодического издания Василия Розанова. Целый год, с ноября 1917-го по октябрь 1918-го, один из самых отважных русских философов свидетельствовал о величайшей смуте, которая охватила страну. В предисловии "К читателю" Розанов выразил главное ощущение очевидца тех событий - выстраданное, вылившееся из сердца: "Нет сомнения, что глубокий фундамент всего теперь происходящего заключается в том, что в европейском (всём, - и в том числе русском) человечестве образовались колоссальные пустоты от былого христианства; и в эти пустоты проваливается всё: троны, классы, сословия, труд, богатства. Все потрясены. Все гибнут, всё гибнет. Но всё это проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания".

Больной, погибающий Розанов воочию видел, как сбывается пророчество Достоевского о стране, захваченной бесами. "С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес. Представление окончилось", - писал он осенью 1918-го. "Рассыпанное царство", одна из "крохоток" Розанова, обречённо перечисляла необратимые утраты: "Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три. Даже Новое время нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалось вся, до подробностей, до частностей... Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом - буквально ничего".

Философ доискивался до причин падения страны, до корней её религиозного и нравственного краха: "Мы шалили под солнцем и на земле, не думая, что солнце видит и земля слушает". Он поражался, как провально заблуждались все они, именитые участники религиозных и философских собраний, воспевая народ-богоносец. "Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно в баню сходили и окатились новой водой. Это совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар".

О том же писали другие писатели и публицисты, вовсе не единомышленные Розанову. Максим Горький, публиковавший с апреля 1917 года статьи о революции и культуре ("Несвоевременные мысли") на страницах газеты "Новая жизнь" (большевики закроют её в июне 1918-го), оторопело наблюдал странные аномалии народной власти. "На днях, - писал он в мае, ещё до принятия вышеупомянутой Инструкции, - какие-то окаянные мудрецы осудили семнадцатилетнего юношу на семнадцать лет общественных работ за то, что этот юноша откровенно и честно заявил: Я не признаю Советской власти!". Горький был уверен, что людей, которые не признают власти комиссаров, найдётся в России десятки миллионов и что их всех "невозможно истребить". Он недоумевал, почему в Москве арестовали книгоиздателя Сытина, полвека трудившегося на ниве народного просвещения. Почему заслуженного человека, который в любом европейском государстве удостоился бы самых высоких почестей как просветитель народа, "самая свободная страна в мире" наградила тюремной камерой, предварительно разорив превосходно налаженное производство.

Но власть действовала без оглядки и не скрывала своих намерений. В ноябре 1918-го революционный агитпроп со страниц газет разъяснил сущность красного террора. "Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советов. Первый вопрос, какой вы должны ему предложить, - к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого". "Буревестнику революции" власть в лице её вождя В. И. Ленина настойчиво советовала "не тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов".

Но Горький не послушался. Известно, что он по просьбе Зинаиды Гиппиус ("все ему писали, все к нему приставали") послал немного денег одному из таких "сгнивших" - умирающему Розанову. Глубокой осенью 1918 года со страниц "Апокалипсиса" автор обратился с мольбой - "К читателю, если он друг". "Устал. Не могу. 2-3 горсти муки, 2-3 горсти крупы, пять круто испечённых яиц может часто спасти день мой Сохрани, читатель, своего писателя". Не спасли, не сохранили. Розанов открыто нищенствовал, собирал окурки на вокзале. "И уже не стыдится бедный человек, и уже не стыдится горький человек" Стыд отступал, побеждаемый неотвязными телесными ощущениями - голодом, холодом, темнотой.

В 1918-м, вспоминала та же Гиппиус в "Петербургском дневнике", время остановилось: "Мы стали мёртвыми костями, на которые идет снег Ничто, прежде ужасное, не удивляло: теперьказалось естественным. У всех, кажется, все умерли. Все, кажется, подбирают окурки Удивляло, что кто-то не арестован, кто-то жив. Мысли и ощущения тогда сплетались вместе. Такое было странное, непередаваемое время. Оно как будто не двигалось: однообразие, неразличимость дней, - от этого скука потрясающая. Кто не видал революции - тот не знает настоящей скуки. Тягучее удушье".

Вот ещё одно впечатление дневника от 21 мая 1918 года: "Умер Плеханов. Его съела родина... Он умирал в Финляндии, куда к нему не пустили даже близких друзей - он просил их приехать, чтобы проститься. После октября, когда революционные банды вломились к нему в Царском, стаскивали его с постели, 15 раз подряд, разные, его обыскивали (буквально), издевались и ругались над ним с последней грубостью, после всего этого внешнего и внутреннего ужаса - он уже не подымал головы с подушки. У него тогда же пошла кровь горлом, из Царского его увезли в больницу, потом в Финляндию. Его убила Россия, его убили те, кому он, по мере своего разумения, служил сорок лет. Нельзя русскому революционеру быть 1) честным 2) культурным 3) держаться науки и любить ее. Нельзя ему быть - европейцем. Задушат. При царе ещё туда-сюда, но теперь, при Ленине, - конец".

Спустя полвека в "Архипелаге ГУЛАГе", впитавшем отчаяние ледяных лет революции и жгучие свидетельства её многих отважных летописцев, речь пойдёт не только о единицах, но и о миллионных человеческих ПОТОКАХ. Автор рискнет открыть главную предпосылку создания и существования лагерной системы: Россия в таком состоянии и составе населения ни в какой социализм не годилась. "Очистить землю российскую от всяких вредных насекомых" (именно так Ленин формулировал общую единую цель власти) - значило беспредельно расширить область применения карательных мер.

И в этом смысле 1918 год тоже отменно показателен: в повременном перечне "великих чисток" он задает тон. Это не просто дата календаря ХХ века в промежутке между 1917-м и 1919-м. Это огромное историческое понятие, синоним и пароль Мировой Смуты, время краха четырёх евроазиатских империй, участвовавших в Первой мировой войне - Российской, Германской, Австро-Венгерской, Османской. Тех, кто питал надежды на очистительный огонь революции, её святую правду, в поисках которой металась мыслящая Россия, этот год лишил последних иллюзий.

"Кровавая заря нового века" (Вяч. Иванов), сменившая угрюмые сумерки старого мира, заглушила "музыку революции", которую перестал слышать даже заворожённый стихией Александр Блок. В 1918-м рассеялся туман соблазна и упоения бунтом, исчезло обаяние мирового пожара, выветрился свежий запах грозы. Вылезла наружу и стала очевидной омерзительная изнанка революции - ее жестокость, безнравственность, разнузданность; её грязь, тьма и страх. Революция пожинала свои плоды и уже пожирала своих детей: та неискоренимая духовная порча, которая разъедает любую революционную партию, сеет внутри неё рознь и вражду, взялась за дело.

Мятеж левых эсеров 6 июля, покушение на Ленина 30 августа, антисоветские восстания в городах, независимые республики, которые рождались и жили считанные дни... 5 сентября московские и петроградские газеты вышли с жирными заголовками: "Немедленно произвести аресты Немедленно применить массовый расстрел безоговорочно Ни малейшего промедления при применении массового террора" В декрете Совнаркома, кроме расстрельных мер, шла речь об изоляции классовых врагов путем размещения их в концентрационных лагерях. Еще раньше, 23 июля 1918 года, в недрах карательной системы родилась "Временная инструкция о лишении свободы": лишённые свободы и трудоспособные обязательно привлекаются к физическому труду. Спустя полвека Солженицын зафиксирует: "От этой вот Инструкции 23 июля (через девять месяцев после Октябрьской революции) и пошли лагеря, и родился Архипелаг. Кто упрекнёт, что роды были преждевременны?"

Многим современникам 1918 год казался временем торжества сил тьмы, тотального наступления хамства и зверства. "Сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило острое умопомешательство. Все орали друг на друга за малейшее противоречие: Я тебя арестую, сукин сын!". Это писал в "Окаянных днях" Бунин, которому довелось воочию увидеть буквальность ветхозаветных истин. Знакомое библейское: "вот выйдут семь коров тощих и пожрут семь тучных, но сами от того не станут тучнее" - с арифметической дотошностью иллюстрировало тот печальный и заведомо ожидаемый результат, что от грабежа награбленного бедных не становится меньше; что равенство, добытое ценой насилия, будет равенством в нищете, а не в достатке; что осквернение и истребление старого мира не добавит ни счастья, ни свободы, ни равенства, ни братства. "В один месяц всё обработали: ни фабрик, ни железных дорог, ни трамваев, ни воды, ни хлеба, ни одежды - ничего!"

Бунин предъявляет "красным завоевателям" огромный, неоплатный счет. Они, уверен писатель, не собирались искоренить зло, они дерзнули его просто переименовать. "Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? - спрашивает Бунин. - Все потому, что под защитой таких священно-революционных слов можно так смело шагать по колено в крови". Ему чудится коварный замысел завоевателей ("адский секрет") - убить в людях восприимчивость, научить (или заставить) человека перешагивать через черту, где кончается отмеренная ему чувствительность к злу и насилию. С едким сарказмом описывает он "красную аристократию": матросов с огромными браунингами на поясе, карманных воров, бритоголовых щеголей во френчах, галифе, франтовских сапогах, непременно при шпорах, с золотыми зубами и тёмными кокаинистическими глазами Возможность сотрудничества с "ними" кажется писателю кощунственной, мысль о примирении - святотатственной как кровосмешение. Этическая несовместимость с завоевателями ("быть такими же, как они, мы не можем") навсегда разлучит Бунина с его Отечеством.

Однако страшная, "несказанная" (но Бунин ведь скажет о ней!) правда о человеке заключалась даже не в том, что люди, лишённые нравственных тормозов, творят зло, но в том, что люди морально твёрдые отравлены ответным чувством, готовы ответить злом на зло. Грех мстительного помысла описан Буниным так, что не остается никаких иллюзий насчет природы конфликта. "Какая у всех свирепая жажда их (то есть красных. - Л. С.) погибели! Нет той самой страшной библейской казни, которой мы не желали бы им. Если б в город ворвался хоть сам дьявол и буквально по горло ходил в их крови, половина Одессы рыдала бы от восторга".

Гневный, яростный, горький, иногда бешеный дневник Бунина Он понимал цену таких записей. В 1918-м поминутно слышалось отовсюду - ещё не настало время разбираться в русской революции беспристрастно. "Но настоящей беспристрастности всё равно никогда не будет. А главное: наша пристрастность будет ведь очень и очень дорога для будущего историка. Разве важна страсть только революционного народа? А мы-то что ж, не люди, что ли?"

Несомненно, для истории и историков невероятно дороги все без исключения "пристрастные" свидетельства. Но, быть может, самые ценные - те, которые рождались спонтанно, у сторонников революции, а не у их оппонентов. Неожиданно для самого себя, став хроникером революции и критиком её "издержек", пролетарский писатель Горький заговорил на языке жалости и милосердия, который всегда презирал. "Убитые - да не смущают - история перекрашивается в новые цвета только кровью", - писал он Е. П. Пешковой в день расстрела мирной демонстрации в Петербурге, в то самое кровавое воскресенье 9 января 1905 года.

Что же изменилось, когда воспетая им революция победила окончательно и бесповоротно? Чт заставило его вдруг вспомнить о цене крови и пламенно опровергать (столь же пламенно, сколь прежде защищал) "принцип топора"? К ужасу и негодованию Горького Россия 1917 - 1918 годов стала добычей фанатиков, страной для эксперимента: "Я знаю, что большевики производят жесточайший научный опыт над живым телом России. Народные комиссары относятся к России как к материалу для опыта, русский народ для них - та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф для того, чтобы она выработала в своей крови противогриппозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная, полуголодная лошадка может издохнуть".

Знаток и певец народной жизни с отвращением видит, как "свободный" народ, который отрёкся от старого мира и сотряс его прах с ног, соединяется в толпу для разбоя и грабежа, и озверевшая толпа устраивает жестокие самосуды, грабит винные погреба; люди напиваются, бьют друг друга бутылками по головам, режут руки осколками стекла и, точно свиньи, валяются в грязи и в крови.

Что же в таком случае нового даёт революция? Как изменяет она звериный русский быт? Много ли света вносит она во тьму народной жизни? В чём выражается творчество масс, пришедших к власти?

Анализ Горького безутешно правдив:

"Во время винных погромов людей пристреливают, как бешеных волков, постепенно приучая к спокойному истреблению ближнего".

"Перебить, перевешать, расстрелять - вот язык революции, которым в совершенстве овладевает народ".

"Не надо закрывать глаза на то, что теперь, когда народ завоевал право физического насилия над человеком, - он стал мучителем не менее зверским и жестоким, чем его бывшие мучители".

"В чьих бы руках ни была власть, - за мною остается моё человеческое право отнестись к ней критически. И я особенно подозрительно, особенно недоверчиво отношусь к русскому человеку у власти, - недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность быть владыкой ближнего своего".

Шестнадцать месяцев существования газеты "Новая жизнь", в которой Горький был ответственным редактором и главным публицистом, дают ему поучительный опыт. Он ощущает, каково это ремесло - быть хроникёром революции, ежедневно писать о насилии, крови, обмане, заблуждениях и надеждах. И писать не частным образом, не в стол и не впрок (как писало тогда немало людей), а открыто: вступая в публичную схватку с теми, кто сильнее и наглее, от кого зависит жизнь и свобода.

Шестнадцать месяцев "Несвоевременных мыслей" - это "Дневник писателя" эпохи хаоса, разоблачительная хроника совращения народа, время, когда Горький-публицист был, кажется, наиболее художником и наиболее гражданином. Он создал ПРЕЦЕДЕНТ открытой, публичной борьбы с "завоевателями" и оставил неопровержимое вещественное свидетельство, Свободное Слово - несмотря на то, что позже малодушно отрёкся от него: "Известно, что Октября я не понял"

Будущему историку (о котором так заботился Бунин) 1918 год оставил бесценные сокровища: неопровержимые улики, правдивые (то есть пристрастные) показания важнейших свидетелей, документальные хроники отважных летописцев. Этот год породил и обширную мифологическую беллетристику: отпечатки пальцев на горле жертвы и следы крови в каменном карцере стёрты влажной губкой, вместо опасных свидетелей обвинения - статисты-наёмники, в роли летописцев - фигуры, мобилизованные и призванные писать историю согласно инструкциям. Следуя правилам игры, автор-летописец долго и путано водит героев по бескрайним дорогам Отечества, подвергает их (в оговоренных дозах) душевным испытаниям и житейским невзгодам. Когда же они мировоззренчески дозревают - собирает в нужное время в нужном месте, например, в Большом театре, где все вместе, счастливые и взволнованные присутствием вождей революции, они слушают доклад об электрификации. Красный (прежде он был белый) герой говорит красавице-жене: "Ты понимаешь - какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки Мир будет нами перестраиваться для добра Все в этом зале готовы отдать за это жизнь" Докладчик, стоя у карты страны с кием-указкой в руке, восклицает: "Жребий брошен! Мы за баррикадами боремся за наше и мировое право - раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком".

Теперь, оглядываясь на долгую жизнь А. И. Солженицына, кажется, что ни в каком ином году, ни в каком ином историческом измерении, кроме как в кромешном 1918-м, автор "Красного Колеса" и не мог родиться: он генетически связан с этим мгновением Русской Смуты. Восемнадцатый год - это точная рифма к человеческой и творческой судьбе Солженицына, диагноз его неисцелимой боли о России, эпиграф к его писательскому выбору.

Именно Солженицыну суждено было - спустя полвека после Розанова, Горького, Гиппиус, Бунина и многих других, чья запретная правда так долго не могла вернуться в Россию, - быть услышанным и прочитанным во всём мире. То есть достучаться до человечества, о чём почти безнадёжно мечтал автор "Окаянных дней".

За несколько месяцев до рождения Солженицына, в мае 1918 года, А. А. Блок отвечал на вопрос анкеты, - чт следует сейчас делать русскому гражданину. Блок отвечал как поэт и мыслитель: "Художнику надлежит знать, что той России, которая была, - нет и никогда уже не будет. Европы, которая была, нет и не будет. То и другое явится, может быть, в удесятёренном ужасе, так как жить станет нестерпимо. Но того рода ужаса, который был, уже не будет. Мир вступил в новую эру. Тацивилизация, та государственность, та религия - умерли утратили бытие".

Без преувеличения можно сказать, что всё творчество Солженицына обжигающе пристрастно нацелено на осмысление разницы той и этой цивилизации, тойи этой государственности, той и этой религии. Той России, которая, по словам Блока, утратила бытие, и той, которая, по словам Розанова, осталась внутри железного занавеса.

Если считать, что XIX столетие закончилось Первой мировой войной, так же как XVIII столетие - Великой Французской революцией, Солженицын родился в начале не календарного, а настоящего XX века и прожил, освоив всё его историческое пространство и весь его смысловой горизонт. По мнению многих выдающихся современников, он сам стал главным действующим лицом этой эпохи русской истории.

Нынешнему столетию предстоит заново открыть тайный смысл уроков минувшего века, а значит - разглядеть и понять знаки судьбы Солженицына.

Тяжкий труд познания только начинается.


http://solzhenicyn.ru

viperson.ru

Связанные публикации

3445
3456
2705
3450
3137
3166
3006
3814
3897
2344
4068
2523
2375
2785
2411
2109
3747
3041
2359
2904
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован